Курить, безусловно, вредно. От сигарет делается сужение сосудов, хуже соображается и бессонница. Про остальное даже и упоминать не буду, не то разревусь в печали об истаявших в смоляном чаду перспективах стать умственно безграничным, творчески неповторимым, спортивно необоримым объектом бессильной зависти Рокко Сиффреди. Впрочем, довольно грез. Реальность бега времени такова, что в не очень уже большом (и уж точно не в прекрасном) далеке рисуются все более неприятные фантомы – кто-то там в белых халатах, капельницы и окровавленный скальпель. Решение бросить курить уже не рассматривается как юношеский каприз, а становится частью миссии «на кладбище не попасть». Ну или «попасть относительно здоровым», чтоб без искусственной вентиляции и скорбных лиц считающихся близкими людей вокруг реанимационного одра.

Она говорит: «Привет», – и палец несёт к губам. Потом выключает свет – и небо напополам, и руки наискосок, вдвоём как одна стрела, и горькое рвёт висок: «Ты где до сих пор была? Не высмотрел, проглядел, ты так мне была нужна. Да только сейчас – предел, твой муж и моя жена, теперь до конца нести» (ты, Ленка, меня прости). Она говорит: «Люблю и буду любить всегда», а он говорит: «Я сплю, приснится же ерунда. Откуда такое вдруг в стране ледяной тоски? Ты только взгляни вокруг – заборы, буйки, флажки, свекрови, отцы, друзья… Поди-ка им расскажи». Она говорит: «Нельзя». Она продолжает жить.

Она по ночам скулит. Он тоже, и много пьёт. Болит, до чего ж болит! Проходит четвёртый год. Когда было время петь, они продолжали ждать, и хуже стало гореть, слабее стало держать. «Ребёнку нужен отец, к тому же, подумай сам, аренда и весь пиздец уносятся к небесам. Какой тут, в пизду, шалаш? В столице другой стандарт – желателен бы гараж, коммерческий детский сад. А я всё хочу сама». Ну ладно. И всё, зима. Чапаев и Пустота. Она открывает дверь – «мне так тяжело, поверь» –  тебе, говорит, туда.

Она говорит: «Прощай, но только пообещай, что будешь себя в руках, не станешь из кожи вон, тебя не возьмёт река, десятый с земли балкон не надо, иначе я должна буду тоже прочь – а ведь у меня семья, и на ноги ставить дочь. Себе оставляю стыд, тебе горизонт открыт, короче, давай, лети».

А некуда, бля, идти. Он выгорел изнутри, остался мясной мешок. Смотри на него, смотри – теперь ему хорошо, теперь ему заебись, подумаешь, тридцать два. Поймал? А теперь на бис. И горлом идут слова. Да на хуй тебе жэжэ – на площади в неглиже?! Кому ты свои кишки наружу несёшь смотреть? Бесстрофные (фи!) стишки. Да здесь за словами смерть. Пять жизней порвал в клочьё, и чё теперь? Да ничё. Никто ведь не победил – осталась теперь одна, остался теперь один. Война, пацаны, война…

Очень.